Батлер пошевелился, выражая сочувствие.
— Какой стыд! — с возмущением произнес он. — Я не забуду об этом, когда... когда повстречаю французов. — И лейтенант также предался размышлениям.
Он был добрым католиком, и более того — католиком, не принимавшим вещи на веру. Ленность и чревоугодие португальского духовенства — первого, увиденного им в латинских странах, — глубоко шокировали его. Монашеские обеты бедности, тщательно демонстрируемые за монастырскими стенами, оскорбляли его чувство справедливости. То, что
люди, поклявшиеся нищенствовать, носившие грубые одеяния и ходившие босиком, употребляют роскошную пищу и запасаются винами, которые не купишь за золото, казалось ему вопиющим несоответствием.
— Значит, монахи пьют этот нектар? — громко осведомился он и с презрением расхохотался. — Я знаю эту породу — толстое брюхо, набитое жирными каплунами. Вот каковы ваши нищие капуцины!
Соуза посмотрел на лейтенанта, охваченный внезапной тревогой. Считая всех британцев еретиками, он ничего не знал о некоторой разнице, существующей между англичанами и ирландцами. В молчании Батлер прикончил третью и последнюю бутылку, и его мысли все более сосредотачивались на еще на лучшем вине, хранившемся в огромных количествах в погребах таворского монастыря.
— Где находится Тавора? — резко осведомился он, думая о том, каким благом явилось бы такое вино для измученных войной солдат в долине Агеды.
— В десяти лигах отсюда, — ответил Соуза, указывая на карту, висящую на стене.
Лейтенант встал и нетвердым шагом двинулся по комнате. Он был высоким голубоглазым парнем с огненно-рыжей шевелюрой, полностью соответствующей его темпераменту. Остановившись перед картой и расставив ноги, дабы тверже на них держаться, он провел пальцем вдоль реки Доуру, помедлив в районе Регоа, и наконец указал на место, которое
искал.
— Ну, — сказал он, — мне кажется, нам следует ехать этим путем. Так