вошла. Вопреки своему обыкновению, она ничего мне не сказала; она уселась с рукоделием в руках и на меня не глядела. Я чувствовал потребность поделиться с другими моим блаженным состоянием. И я сказал наобум (чтобы завязать разговор, все годится):
– Почему это сегодня звонили в большой колокол? Она пожала плечами и ответила:
– Да ведь Мартынов день.
Я упал с облаков. В своих мечтаниях – мыслимое ли дело! – я забыл про божество моего города! Я сказал:
– Сегодня Мартынов день? И перед моим взором тотчас возник, в толпе Плутарховых судариков и сударынь, среди моих новых друзей, старый друг (он им под стать), возник всадник, рассекающий мечом свой плащ.
– Ах, Мартынушка, мой старый куманек, как же это я забыл, что нынче твой денек!
– Ты этому удивляешься? – сказала Мартина. – Давно пора! Ты все на свете забыл, господа бога, семью, и бесов, и святых. Мартынушку и Мартину, для тебя ничего не существует, кроме твоих проклятых книжищ.
Я смеюсь: я давно приметил ее недобрый взгляд, когда она приходила по утрам и видела, что я сплю с Плутархом. Женщина никогда не любит книг бескорыстной любовью: она видит в них или соперниц, или любовников. Когда девица или женщина читает, она предается любви и обманывает мужчину.
Поэтому, заставая нас за чтением, она вопит об измене.
– Это Мартын сам виноват, – говорю я, – он что-то не показывается больше. А ведь у него осталась половина плаща. Он ее бережет, это нехорошо. Что поделаешь, доченька? Нельзя давать забыть себя. Если дать себя забыть, тебя забудут. Запомни этот урок.
– Я в нем не нуждаюсь, – сказала она. – Где бы я ни была, все обо мне помнят.
– Это верно, тебя всегда видно, а еще больше слышно. Кроме сегодняшнего утра, когда я ждал обычной взбучки. Почему ты меня ее лишила? Мне ее недостает. Задай-ка мне ее.
Но она, не поворачивая головы, сказала:
– Тебя ничем не проймешь. И я молчу.
Я смотрел на ее упрямое лицо, на