палец в тесный перстенек… Ио, Гимен, Гименей!
Славно попался, ей-ей! Еще лучше попалась его половинушка: у сердитого мельника всегда виновата скотинушка. А всех лучше, мои друзья, попался я. Итак, Брюньон, посмеемся (все трое этому виной) над ним, над ней и надо мной…
И вот, посмеиваясь, я заметил в двадцати шагах от себя, за поворотом дороги (неужто я проболтал целых два часа, великие боги!), дом с красной крышей и зелеными ставнями, которому виноградная лоза, извилистая, как змея, прикрывала белый живот своими стыдливыми листьями. А перед открытой дверью, в тени орешника, над каменным водоемом, где текла светлая вода, наклонившуюся женщину, которую я сразу узнал (а меж тем я не видел ее уже года). И у меня подкосились ноги.
Я чуть было не повернул обратно. Но она меня заметила и, доставая воду из источника, смотрела на меня. И вот я увидел, что и она тоже меня вдруг узнала… О, она ничего при этом не выказала, она была чересчур горда; но ведро, которое она держала, выскользнуло у нее из рук в водоем. И она сказала:
– Вот господин, которому не к спеху… Да ты не торопись.
Я ей отвечаю:
– А что, ты разве меня ждала?
– Вот еще! – говорит. – Стала бы я о тебе думать!
– По правде сказать, – говорю я, – это совсем, как я. А все ж таки я очень рад.
– Да и мне ты не мешаешь.
Так мы стояли друг против друга, она с мокрыми руками, я без куртки; мы переминались с ноги на ногу и смотрели друг на друга, и у нас не хватало даже силы друг друга увидеть. В глубине колодца ведро продолжало захлебываться.
Она мне сказала:
– Так заходи же, ведь время у тебя есть?
– Минуты две найдется. Я, собственно, спешу.
– По виду никто бы не сказал. Что это тебя привело сюда?
– Меня? Ничего, – заявил я самоуверенно, – ничего. Я прогуливаюсь.
– Ты, верно, очень богат? – сказала она.
– Богат, если не деньгами, так фантазией.
– Ты ни чуточки не изменился, – сказала она, – все такой