собрании еще оставалось время, отправился кататься вместе с О-Суми и младшими девочками. Митико осталась одна, запершись в своей комнате. Не дотронувшись ни до обеда, ни до ужина, она сидела над раскрытым учебником, погруженная а свои думы.
Слезы у нее давно высохли – Митико считала зазорным плакать перед слугами. Спина, исполосованная плетью, мучительно ныла, кисть руки, поврежденная жестоким пинком ноги, болела так, словно кость была сломана. Но Митико страдала не только физически. Чем больше она размышляла, тем нестерпимее жгла ее сердце обида, тем горше становилось у нее на душе. Где и кому может она поведать эту обиду, выплакать эту боль, рассказать все без утайки? В доме только слуги, и среди слуг – ни одного человека, которому она могла бы довериться. Тетя Сасакура… Да, Митико любила ее, но на этот раз она не хотела обращаться к ней. Есть одна лишь грудь в целом мире, на которой она могла бы выплакать свое горе, – родная грудь матери. Ведь мать тоже, наверное, тоскует по ней, тоскует так же сильно, как сама Митико, и плачет… Митико прижмется к ней крепко-крепко и будет плакать с ней вместе. Выплачет все свое горе… В Нумадзу! В Нумадзу! Воспользовавшись суетой, поднявшейся в доме, когда на закате солнца О-Суми с детьми вернулась с прогулки, Митико поспешно обулась и украдкой выбралась из дома.
На улице было уже темно. Ориентируясь по огонькам газовых фонарей, дрожащим светом озарявших безлунный, беззвездный мрак майской ночи, Митико направилась к вокзалу Симбаси. В кармане у нее не было ни гроша – маленькой аристократке еще ни разу в жизни не случалось держать в руках деньги. Больше того, ей приходилось бывать на улице только в экипаже или в украшенной гербами коляске рикши. Но сейчас не время было думать об этом.
Митико никогда не бывала в Нумадзу. Четыре года назад, когда в доме еще не появилась О-Суми, Митико ездила с родителями в Атами. Они проезжали