матерью. И даже если бы обычай позволял это, нет сомнения, что граф, всегда искавший повода, чтобы лишний раз помучить жену, нарочно удержит Митико при себе. Да что Митико? Все равно граф ни за что не даст ей развода – весь ее горький опыт говорит об этом. Стоит ей только заикнуться о разводе, как граф придет в ярость. Ведь мужу будет попросту скучно, если некого станет терзать. Сделать ничего нельзя – этот союз должен тянуться до последнего ее вздоха. Свободу принесет ей только смерть. Пока она жива, она бессильна вырваться из этих оков… И в то же время графиня отчетливо сознавала, что пока у нее есть Митико, она не в состоянии наложить на себя руки.
Виконт внимательно разглядывал сестру – ее плечи, казавшиеся такими хрупкими под покрывавшим их кимоно, ее похудевшие щеки, лицо, за полгода постаревшее, словно прошло несколько лет, прическу с массивными узлами волос, сделанную искусными руками горничной, – единственное, что напоминало прежнюю красавицу, и составлявшую печальный контраст с ее изменившейся внешностью. Внезапно он громко рассмеялся.
– Все тот же твой принцип: «У добродетельной женщины двух мужей не бывает», да? Это старо, вот уже добрых десять, нет, больше, двадцать лет, как этот принцип вышел из моды… Пойми, супруги те же компаньоны по предприятию: нынче вместе, завтра – врозь. Идут дела хорошо – они живут вместе, постигнет неудача – расстаются и вступают в новое соглашение. Ведь за все твое долготерпение ты ни от кого не дождешься благодарности, никто тебе даже спасибо не скажет.
Графиня молчала.
– Вот почему я и спрашиваю тебя – что ты думаешь о разводе? Что? «Путь женщины»? Старая песня! По этому пути нынче никто уж не ходит, травой он зарос, этот твой путь. А предложений на второй брак можно было бы найти сколько угодно. Мне, как брату, может быть, неудобно об этом говорить, но ведь о красавице графине Китагава слышал всякий. Да что много