и, не меняя неподвижного выражения на лице, спросил:
– Что, Сашенька, хорошо ли богу помолился?
Саша стыдливо и испуганно глянул на Передонова, покраснел и промолчал.
– А? что? хорошо? – спрашивал Передонов.
– Хорошо, – сказал, наконец, Саша.
– Ишь ты, румянец какой на щеках, – сказал Передонов, – признавайтесь-ка, ведь вы – девчонка? Шельма, девчонка!
– Нет, не девчонка, – сказал Саша и вдруг, сердясь на себя за свою застенчивость, спросил зазвеневшим голосом: – чем это я похож на девчонку? Это у вас гимназисты такие, придумали дразнить за то, что я дурных слов боюсь; я не привык их говорить, мне ни за что не сказать, да и зачем говорить гадости?
– Маменька накажет? – спросил Передонов.
– У меня нет матери, – сказал Саша, – мама давно умерла; у меня тетя.
– Что ж, тетя накажет?
– Конечно, накажет, коли я стану гадости говорить. Разве хорошо?
– А откуда тетя узнает?
– Да я и сам не хочу, – спокойно сказал Саша. – А тетя мало ли как может узнать. Может быть, я сам проговорюсь.
– А кто из ваших товарищей дурные слова говорит? – спросил Передонов. Саша опять покраснел и молчал.
– Ну, что ж, говорите, – настаивал Передонов, – вы обязаны сказать, нельзя покрывать.
– Никто не говорит, – смущенно сказал Саша.
– Вы же сами сейчас жаловались.
– Я не жаловался.
– Что ж вы отпираетесь? – сердито сказал Передонов.
Саша чувствовал себя пойманным в какой-то скверный капкан. Он сказал:
– Я только объяснил вам, почему меня некоторые товарищи дразнят девчонкой. А я не хочу на них фискалить.
– Вот как, это почему же? – со злобою спросил Передонов.
– Да нехорошо, – сказал Саша с досадливою усмешкою.
– Ну вот я директору скажу, так вас заставят, – злорадно сказал Передонов.
Саша смотрел на Передонова гневно загоревшимися глазами.
– Нет! вы, пожалуйста, не говорите, Ардальон Борисыч, – просил он.
И в срывающихся звуках его голоса было слышно, что он делает усилие