мне прийти к вам еще раз.
— Ты никогда не приходил ко мне, Йоун Хреггвидссон. Это я пришла к тебе. Я была тогда совсем девчонкой, и мне захотелось увидеть человека, которому должны отрубить голову. Твоя мать пришла в Скаульхольт издалека, с запада. Тогда у тебя были черные волосы. Теперь ты седой.
— Все меняется, кроме моей йомфру.
— Я уже пятнадцать лет замужем. Не смейся надо мной.
— Моя йомфру не меняется,— сказал он.
— Не меняюсь?
— Да, йомфру не меняется... Йомфру... Она взглянула в окно.
— Помнится, я давала тебе поручение?
— Я передал кольцо.
— Почему же ты не принес мне ответ?
— Мне было приказано молчать, да никакого ответа и не было. Все же меня не казнили... тогда. У этой женщины рот чуть ли не на середине груди. Он вернул мне кольцо.
Она посмотрела на гостя словно издалека.
— Что ты теперь хочешь от меня? — спросила она.
— О, я даже не знаю. Вы уж простите глупого старика.
— Не выпьешь ли чего-нибудь?
— Я пью, когда меня угощают. Все, что течет,— божий дар. Когда я сидел в Бессастадире, у меня была вода в кувшине и топор. Острый топор — славное орудие. Но виселицу я всегда терпеть не мог, особенно после того, как мне пришлось драться с повешенным.
Ее синие глаза смотрели на него словно из бездны. Губы были плотно сжаты. Затем она поднялась, позвала служанку и велела ей угостить этого человека.
— Всегда хорошо чем-то утолить жажду,— сказал он.— Хотя мои старые друзья-копенгагенцы назвали бы этот напиток жидковатым.
— Такова твоя благодарность?
— Старому крестьянину из Скаги не забыть той кружки пива, которую поднес мне его милость, когда я пришел из Глюк-штадта в королевских сапогах.
— О ком ты говоришь?
— О том, к кому вы меня посылали и к кому я сейчас опять должен идти.
— Куда ты собираешься идти?
Он снова засунул руку в кожаный кошелек, вытащил из него письмо со сломанной печатью и протянул его хозяйке