И это должно было случиться именно со мной — Хольм-фастуром Гудмундссоном,— заключил рассказчик.
— Лучше бы тебе повеситься на этой веревке,— высказал свое мнение Йоун Хреггвидссон.
Асбьорн Йоукимссон был еще менее разговорчив, чем его товарищ по несчастью.
— Я устал,— сказал он.— Нельзя ли где-нибудь сесть?
— Нет,— ответил Йоун Хреггвидссон.— Здесь тебе не гостиная. На этой скамье мне и самому тесно, и я никому ее не уступлю. И не мельтешись около колоды, а то опрокинешь кувшин с водой.
Вновь воцарившееся молчание было прервано тяжким вздохом:
— Это меня-то — Хольмфастура Гудмупдссона!
— Ну и что? — отозвался второй.— Как будто у меня нет имени? Разве не у каждого человека есть имя? Я хотел сказать, не все ли равно, как нас зовут.
— Читал ли кто-нибудь в древних книгах, чтобы датчане приговорили человека с таким именем к порке, да еще на его родине, в Исландии?
— Датчане обезглавили самого епископа Йоуна Арасона,— сказал Асбьорн Йоукимссон.
— Пусть только кто-нибудь посмеет оскорбить моего потомственного короля,— сказал Йоун Хреггвидссон.— Я его потомственный слуга.
После этих слов молчапие продолжалось долго. Потом человек из Храуна снова прошептал во мраке свое имя:
— Хольмфастур Гудмундссон.
Он повторил его почти беззвучно, как будто это был сложный для толкования ответ оракула: Хольмфастур Гудмундссон. И снова стало тихо.
— А кто сказал, что датчане обезглавили епископа Йоуна Арасона? — вдруг спросил Хольмфастур Гудмундссон.
— Я,— ответил Асбьорн Йоукимссон.— А если датчане отрубили голову Йоуну Арасону, то королю и вовсе нипочем приказать выпороть таких простых крестьян, как мы.
— Быть обезглавленным — это почетно,— проговорил Хольмфастур Гудмундссон.— Даже простой смертный становится почтенным человеком, когда ему отрубают голову. Простой человек, к(мдд его поведут на плаху, может читать стихи, подобно Туре Йокелю,