окончания зимы.
— Нет,— сказала она и придвинулась ближе к нему.— Мы должны говорить не о Йоуне Хреггвидссоне. Прости, что я упомянула это имя. Я пойду разбужу хозяина, чтобы он принес нам кувшин вина.
— Нет,— сказал он.— Не надо хозяйского вина. Не надо ничего ни от кого. Пока мы сидим так, у нас есть все.
Она откинулась на диване и тихо повторила последнее слово:
— Все.
— В нашей жизни, что бы ни случилось, существует лишь одно.
Она прошептала:
— Одно.
— Ты знаешь, почему я пришел? — спросил он.
— Да,—ответила она,—чтобы никогда больше не разлучаться со мной.
Она встала, подошла к обитому железом сундуку и вынула из него несколько документов большого формата с висящей на них королевской печатью.
Она держала документы большим и указательным пальцем подальше от себя, как держат за хвост крысу.
— Эти рескрипты,— сказала она,— указы, вызовы и лицензии — не что иное, как тщеславие и притворство.
Он подошел к ней и тем же движением, каким подставляют руку под паука, говоря: вверх, вверх, если ты предсказываешь добро, вниз, вниз, если ты предсказываешь плохое,— взвесил на ладони королевскую печать, свисавшую на шнуре с одного из документов.
— Ты многого добилась,— сказал он.
— Я приехала сюда в надежде встретить тебя,— сказала она.— Все остальное не имеет никакого значения. Я разорву на клочки эти бумажки.
— Безразлично,— сказал он,—целы или порваны эти документы. Все указы датского короля все равно потеряют силу до того, как новый альтинг соберется на Эхсарау.
— Ты думаешь, что отныне нашими законами будут мечты и саги,— сказала она, и лицо ее покрылось тенью.
— Я могу стать лордом Исландии,— сказал он.— А ты будешь моей леди. Я пришел для того, чтобы сказать тебе это.
— Измена родине? — тихо спросила она.
— Нет. Король хочет продать Исландию. Датским королям всегда очень хотелось продать эту недвижимость, но дело в том, что иностранные