глазами, его белые зубы ослепительно блеснули в черной бороде.
— Это он завязал узел за первую наложницу,— сказал Йоун.— Он не робкого десятка, этот Сигге Сноррасон. Завяжи-ка второй узел, приятель.
Зрители несколько оживились, словно они следили за игроками, делающими крупные ставки.
— О ты, его величества слуга, о боге вспомни,— назидательным тоном произнес тот же человек, что ранее говорил языком древних саг. Палачу показалось, что все стоящие вокруг деря^ат его сторону, а значит — сторону короля, он с улыбкой огляделся и завязал еще один узел на плети. Зубы у него были мелкие, редкие, и, когда он улыбался, обнажались десны.
— Вот теперь наступила очередь последней — самой толстой,— сказал Поуп Хреггвидссон.— Многие добрые люди испускали дух, когда их ударяли этим третьим узлом.
В эту минуту появился окружной судья с двумя свидетелями — залшточными крестьянами. Они оттеснили толпившихся у входа людей и вошли в загон. Увидев, что палач завязывает узлы на плетях, судья заявил, что здесь не шутки шутят, а вершат правосудие, и приказал развязать узлы. Затем он предложил палачу приступить к делу.
Крестьянину велели расстегнуть одежду, на ясли постелили грубое домотканое сукно, и Поуна положили на них ничком. Сигурдур Сноррасон стянул с него штаны, а рубаху задрал ему на голову. Крестьянин был худ, но хорошо сложен, при каждом его движении крепкие мускулы буграми вздувались под кожей. Тело у него было белое, только на упругих ляжках курчавились черные волосы.
Сигурдур Сноррасон осенил себя крестным знамением, поплевал на руки и приступил к делу.
При первых ударах Йоун Хреггвидссон не шевельнулся, но после четвертого и пятого тело его стало судорожно извиваться, он выгнулся, приподняв голову и ноги, и казалось, будто он держится только на предельно напрягшемся животе. Руки его сжались в кулаки, ноги вытянулись, все мускулы словно одеревенели. На подметках